Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память
юного поэта
Поглотит медленная
Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг...
Любви все возрасты покорны;
Но
юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют —
И жизнь могущая дает
И пышный цвет, и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших
лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в
юные беспорочные
годы.
Во флигеле дома, где был театр Бренко, помещалась редакция журнала «Будильник». Прогорел театр Бренко, прогорел Малкиель, дома его перешли к кредиторам. «Будильник» продолжал там существовать, и помещение редакции с портретами главных сотрудников, в числе которых был еще совсем
юный Антон Чехов, изображено Константином Чичаговым и напечатано в красках во всю страницу журнала в 1886
году.
Лет тридцати, возвратившись из ссылки, я понял, что во многом мой отец был прав, что он, по несчастию, оскорбительно хорошо знал людей. Но моя ли была вина, что он и самую истину проповедовал таким возмутительным образом для
юного сердца. Его ум, охлажденный длинною жизнию в кругу людей испорченных, поставил его en garde [настороже (фр.).] противу всех, а равнодушное сердце не требовало примирения; он так и остался в враждебном отношении со всеми на свете.
Фоллены являются главами
юной Германии в эпоху тугендбундов и буршеншафтов, Карла Занда и политического Schwärmerei [мечтательства (нем.).] 17 и 18
годов.
Прошло сто
лет, и
юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознесся пышно, горделиво...
При ней и мрачные старики, угрюмо на постылый свет глядевшие,
юнели и, будто сбросив десяток
годов с плеч долой, становились мягче, добрей и приветливей.
Привлекательной стороной Вены была и ее дешевизна, особенно при тогдашнем, очень хорошем русском денежном курсе. Очень легко было устроиться и недорого и удобно. Моим чичероне стал корреспондент"Голоса", впоследствии сделавшийся одним из главных сотрудников"Нового времени", тогда
юный московский немчик. Он сильно перебивался и вскоре уехал в Петербург, где из"Голоса"перешел в"Петербургские ведомости", уже позднее, когда я вернулся в Петербург в январе 1871
года и продолжал писать у В.Ф.Корша.
Покойный В.О.Ковалевский (мой давнишний знакомый еще из того времени, когда он был
юным правоведиком) рассказывал мне позднее, уже в начале 70-х
годов, как он раз по приезде в Лондон сейчас же отправился к Дарвину, в семействе которого был принят всегда как приятель. И первое, что ему сказал Дарвин, поздоровавшись с ним, — было...
Считая в
году по двести пятьдесят дней, проведенных в классах или церкви, и по четыре — пять учебных часов ежедневно — это составит около восьми тысяч часов, в течение которых вместе со мною сотни молодых голов и
юных душ находились в непосредственной власти десятков педагогов.
Однажды после каникул он явился особенно мрачный и отчасти приподнял завесу над бездной своей порочности: в его угрюмо — покаянных намеках выступало
юное существо… дитя природы… девушка из бедной семьи. Обожала его. Он ее погубил… Этим
летом, ночью… в глубоком пруду… и т. д.
Их только в нынешнем
году начали носить в Москве, и они так же очаровательно идут к
юным женским лицам, разрумяненным морозом, как шли когда-то шляпки глубокой кибиточкой, завязанной широкими лентами.
Женевец был человек
лет сорока, седой, худощавый, с
юными голубыми глазами и с строгим благочестием в лице.
Она была из довольно зажиточного дома, и я объяснить даже затрудняюсь, как и почему сия
юная бабеночка пала для Ченцова: может быть, тоже вследствие своей поэтичности, считая всякого барина лучше мужика; да мужа, впрочем, у нее и не было, — он целые
годы жил в Петербурге и не сходил оттуда.
Итак, ушли
года. Давно судьба и бурные
лета разлучили меня с занесенным снегом флигелем. Что там теперь и кто? Я верю, что лучше. Здание выбелено, быть может, и белье новое. Электричества-то, конечно, нет. Возможно, что сейчас, когда я пишу эти строки, чья-нибудь
юная голова склоняется к груди больного. Керосиновая лампа отбрасывает свет желтоватый на желтоватую кожу…
Наконец, в 1840
году,
юный отпрыск этого дома Jean-Marie-Francois-Archibald Capotte принял героическое решение.
— Я сидел тут, писал и — как-то окис, заплесневел на книжках и цифрах. Почти
год такой жизни — это уродство. Я ведь привык быть среди рабочего народа, и, когда отрываюсь от него, мне делается неловко, — знаете, натягиваюсь я, напрягаюсь для этой жизни. А теперь снова могу жить свободно, буду с ними видеться, заниматься. Вы понимаете — буду у колыбели новорожденных мыслей, пред лицом
юной, творческой энергии. Это удивительно просто, красиво и страшно возбуждает, — делаешься молодым и твердым, живешь богато!
Детские игры и забавы с
летами привели к другому чувству, заставившему
юные сердца товарищей детства, как это бывает всегда, забиться сильнее и тревожнее.
С
год как выпущенная из театральной школы, эта еще совсем
юная жрица Терпсихоры сразу оставила за своим флангом подруг по балету, среди которых в то время, кстати сказать, насчитывалось много красавиц, воздушных, грациозных, пластичных.
С ранних
лет начал он оказывать наклонность к ваянию; тяжеловесный сенатор Волгин увидал однажды одну его статуэтку у его тетки (ему было тогда
лет шестнадцать) и объявил, что намерен покровительствовать
юному таланту.
И англичанка так внимательно слушала рассказы молодого человека, полные откровенности и какой-то наивной сердечности, и так ласково улыбалась своими серыми глазами, когда Ашанин приносил ей снизу шаль или стакан лимонада со льдом, что другой ее кавалер, английский офицер, ехавший на Ванкувер, плотный рыжий господин
лет за тридцать, с рачьими глазами, стал хмуриться, а наш
юный моряк, напротив, был полон восторга и, признаться, начинал сожалеть, что адмирал дал ему командировку в Сайгон, а не в Гонконг.
— Учитесь и работайте. Из вас сможет выйти дельный морской офицер, хоть вы и высказываете глупости о войне. И нельзя в ваши
годы не говорить таких глупостей: в них сказывается
юная, честная душа… Можете идти!
Стихи эти написаны сестре Дельвига, премилой, живой девочке, которой тогда было семь или восемь
лет. Стихи сами по себе очень милы, но для нас имеют свой особый интерес. Корсаков положил их на музыку, и эти стансы пелись тогда
юными девицами почти во всех домах, где Лицей имел право гражданства.
Они указывали, что их обладательница, несмотря на свой
юный возраст — ей шел двадцать второй
год, хотя на вид можно было дать не более восемнадцати — относилась к жизни далеко не с девическою наивностью.
— Скажи, что тебя понесло в Голодную степь? Ведь не могли ж тебя, такую
юную, мобилизовать? Сколько тебе
лет было?
6-го мая 1847
года. Прибыли к нам еще два новые поляка, ксендз Алоизий Конаркевич да пан Игнатий Чемерницкий, сей в
летах самых
юных, но уже и теперь каналья весьма комплектная. Городничиха наша, яко полька, собрала около себя целый сонм соотичей и сего последнего нарочито к себе приблизила. Толкуют, что сие будто потому, что сей юнец изряден видом и мил манерами; но мне мнится, что здесь есть еще нечто и иное.
С
летами детская привязанность Оси и Полины обратилась в иное чувство. Они сперва стали отдаляться друг от друга, оба смущенные появившимися в их
юных сердцах ощущениями.
Он и меня втирал в особенное ко многим из этих дам расположение, отказываться от которого, при тогдашних
юных моих
летах, я не всегда был в состоянии.
Ах! сколько раз завидовал он участи своего полководца, который, как будто б предчувствуя бедствия России, торопился украсить лаврами
юное чело свое и, обремененный не
летами, но числом побед, похоронить вместе с собою все надежды отечества!
По совершенном освобождении от внешних врагов Россия долго еще бедствовала от внутренних мятежей и беспокойств; наконец господь умилосердился над несчастным отечеством нашим: все несогласия прекратились, общий глас народа наименовал царем русским сына добродетельного Филарета, Михаила Феодоровича Романова, и в 1613
году, 11 числа июля, этот
юный царь, дед Великого Петра, возложил на главу свою венец Мономахов.
Дочь баронессы Нан являлась полной противоположностью ее матери. Худая, тонкая, высокая, почти одного роста с матерью, несмотря на свои одиннадцать
лет,
юная баронесса походила на покойного своего отца-барона. У нее были такие же белобрысые волосы, худое, тонкое, некрасивое лицо с длинным птичьим носом, тонкими губами и умным, чересчур проницательным для ребенка взглядом маленьких с беловатыми ресницами глаз.
В лице Нан было какое-то особенное оживление сегодня. Глаза
юной баронессы горели не свойственным им огнем. Нежный румянец рдел на щеках. Ее изменившееся за последние
годы, возмужавшее лицо уже не казалось таким сухим, жестким и некрасивым.
Дети стоят перед картиной, уже виденной ими в прошлом
году, внимательно осматривают ее, и зоркие, памятливые глазенки тотчас же ловят то новое, что добавлено на этот раз. Делятся открытиями, спорят, смеются, кричат, а в углу стоят те, кто сделал эту красивую вещь, и — не без удовольствия прислушиваются к похвалам
юных ценителей.
Счастлив еще: его мученья
Друзья готовы разделять
И вместе плакать и страдать…
Но кто сего уж утешенья
Лишен в сей жизни слез и бед,
Кто в цвете
юных пылких
летЛишен того, чем сердце льстило,
Чем счастье издали манило…
И если
годы унесли
Пору цветов искать как прежде
Минутной радости в надежде;
Пусть не живет тот на земли.
Лет за двенадцать до времени нашего рассказа, а именно до 1750
года, Петр Ананьев в поздний зимний вечер, в то время, когда на дворе бушевала вьюга, нашел на своем пустыре полузамерзшего мальчонку
лет пяти, одетого в рваные лохмотья. Откуда забрел на пустырь
юный путешественник — неизвестно, но Петр Ананьев забрал его к себе в избу, отогрел, напоил и накормил, и уложил спать. На утро, когда мальчик проснулся, старик вступил с ним в разговор.
Прасковья Федоровна запела. Пела она о том, какими раньше хорошими лошадьми были эти гнедые. «Ваша хозяйка в старинные
годы много имела хозяев сама…
Юный корнет и седой генерал — каждый искал в ней любви и забавы…» И вот она состарилась и грязною нищенкою умирает в углу. И та же пара гнедых, теперь тощих и голодных, везет ее на кладбище.
Палицын был тот самый ложный друг, погубивший отца
юной Ольги — и взявший к себе дочь, ребенка 3
лет, чтобы принудить к молчанию некоторых дворян, осуждавших его поступок; он воспитал ее как рабу, и хвалился своею благотворительностию; десять
лет тому назад он играл ее кудрями, забавлялся ее ребячествами и теперь в мыслях готовил ее для постыдных удовольствий.
Анна Юрьевна пила это вино, когда была в клубе еще в начале
лета с
юным своим музыкальным талантом. При этой мысли она невольно вздохнула, постаравшись скрыть от всех этот вздох.
Тринадцать
лет (с 1533
года) шло регентство сперва матери государя, великой княгини Елены, а затем боярской думы, пока, наконец,
юный Иоанн не принял в свои руки бразды правления.
Антона самого бросило в лихорадку. «Нет, — подумал он, — никогда, никогда не решусь на этот ужасный опыт. И если б он даже удался… ценою
юной, цветущей жизни этого дитяти продлить на два, на три
года чувственную жизнь старичишки, который, может статься, тяготит собою землю!.. Нет, никогда!»
Впоследствии над этими словами задумывался венчанный внук Иоанна, заключенный в том же отделении черной избы; часто искал злополучный Дмитрий Иванович ключа к этим иероглифам. Только сказочник Афоня мог объяснить их, рассказав ему повесть о заключенном. Недаром же Антон написал четыре слова на родном языке: они послужили к прекрасной тризне по нем, совершенной через несколько
лет устами доброго старца и сердцем
юного узника, который не знал своих преступлений.
Громкое, назойливое, беспрерывное жужжание буквально оглушило меня. Точно миллиарды пчел слетелись на майский праздник! Комната, куда мы вошли, служила, очевидно, умывальной, потому что на правой ее стене были расположены водопроводные медные краны. Несколько девушек, возрастом от шестнадцати до девятнадцати
лет, плескались у кранов, коротко переговариваясь между собой. На них были надеты короткие холщовые юбочки и остроконечные колпачки, поразительно безобразившие эти
юные лица.
— Это еще неизвестно, — сказал князь, внутренне польщенный комплиментом, заключавшимся в этом ответе слуги. — Мне не двадцать
лет, я уже немолодой человек! Эта молодая девушка очень мила и, вероятно, мечтает о каком-нибудь
юном Адонисе, подходящем ей по возрасту.
«Он умеет прельщать!» — мелькала в ее уме фраза, сказанная ею Ядвиге. Она знала это по опыту и знала также, что протекшие
годы не произвели почти никакого разрушающего действия ни на внешнюю, ни на внутреннюю физиономию этого «вечно
юного ловеласа высшего разбора».
Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как в
юные, беспорочные
годы.
Им, его повадкой любовались, он чувствовал это и ещё более пьянел от радости быть таким, каков есть. Он сиял и сверкал, как этот весенний, солнечный день, как вся земля, нарядно одетая
юной зеленью трав и листьев, дымившаяся запахом берёз и молодых сосен, поднявших в голубое небо свои золотистые свечи, — весна в этом
году была ранняя и жаркая, уже расцветала черёмуха и сирень. Всё было празднично, всё ликовало; даже люди в этот день тоже как будто расцвели всем лучшим, что было в них.
С самых
юных нежных
лет на охотах, этих прообразах войны, привык он смело глядеть в глаза опасностям, а с течением времени — пренебрегать ими.
Воспоминания всего пережитого в первый раз посетили его. До сей поры жизнь его текла безмятежною струею: не задумывался он над своим положением в княжеском доме, считая себя дальним родственником своего благодетеля, сиротою, лишившимся еще в колыбели отца и матери; для мыслей о будущем также не было места в
юной голове, — юноши живут настоящим, а это настоящее было для него светло и радостно, вполне, впрочем, лишь до последнего
года.
Прислушивались к этому необычному за последние
годы оживлению в княжеских хоромах и сенные девушки, сидевшие за работой вокруг
юной княжны Евпраксии в ее светлице. Вполголоса вели они разговоры о пирующих гостях. Бывшие внизу с княжной передавали остальным свои впечатления. Песен не пели; как пташки, испуганные вторжением человека в лесную чащу, они притаились и притихли.